Книга посвящена истории того, как идея эволюционного происхождения человека утверждала себя и получала массовое признание. Ответы на такие вопросы, как “кто мы?” и “откуда пришли?” беспокоят людей и сегодня, т.к. не ответив на них невозможно определить, куда идти и к чему стремиться дальше. Автор, ссылаясь на данные, которые большинству известны из школьного курса общей биологии, показывает неубедительность (несостоятельность) теории происхождения человека от обезьяны и достаточно подробно рассматривает многочисленные фальсификации, которые сопровождали становление этой теории и до сих пор преподносятся в учебниках как неопровержимые и достоверные факты. Также в книге говорится о том, что в основе этой теории лежат суеверия о происхождении от животного предка, и в наше время существующие в некоторых племенах.
На страницах книги читатель найдет много иллюстраций и фотографий, которые сопровождают повествование. В ходе повествования автор показывает, что вопрос происхождения жизни и , в частности, человека, имеет больше отношение к религии, чем к науке, а утверждение о “выживании наиболее приспособленного” — тавтология. Напоминая читателю о том, что ему уже известно из школьного курса, автор демонстрирует, что из этих данных нечего не вытекает, т.к. если известно, что труд сделал из обезьяны человека, то неизвестно, что он должен сделать из человека и какова в этом роль человека. Кроме того, если допустить, что человек это обезьяна, то становится очевидным, что глупо говорить о правах человека (какие права у животного?), и тем более глупо осуждать убийства, т.к. это просто действие борьбы за существование и естественного отбора.
Автор касается многих вопросов, которые разоблачают современную науку. Так, в частности, развенчивается достаточно устойчивый стереотип об объективности и непогрешимости ученых, которые якобы всегда занимаются только фактами и не имеют личной заинтересованности в результатах своей работы, и показывается как ученый может пойти на подлог и даже кражу ради того, чтобы получить финансовую поддержку своих исследований и их всеобщее признание. Кроме того, вопрос происхождения вообще выходит за пределы возможностей науки, поскольку лежит вне области экспериментов. Все, что возможно — это сбор неких фактов и построение на их основе теории. Но как правило, всегда появляются новые факты, которые не вписываются в рамки этой теории. Именно о фактах которые не вписываются в рамки теории эволюции и идет речь в этой книге.

Книга показывает откуда взялась идея происхождения человека от животного предка, как и почему эта идея завоевала общее признания, к каким пагубным последствиям (фашизм, коммунизм, безверие, безнадежность и проч.) она привела человеческое общество. Полное содержание книги
• Предисловие
• Вера и суеверие
• «Научный тотемизм»
• Выживание наиболее приспособленного
• «Происхождение видов»
• Явление питекантропа потомкам (Часть 1)
• Явление питекантропа потомкам (Часть 2)
• Самый старый англичанин
• ... и его американский дядюшка
• Восток — дело тонкое
• Ископаемые обезьяны
• Ископаемые люди
• Первая жертва расизма
• Время собирать камни
• Литература
Предисловие, которое, как обычно, можно читать
после всей книги, или — не читать вовсе
Прежде всего хочу предупредить читателя, что это вовсе не книга о происхождении человека. Автор не является специалистом в антропологии или палеонтологии и не стал бы брать на себя столь ответственную задачу. Если Вас интересует именно эта проблема, лучше данную книгу отложить и взять что-либо из книг, перечисленных в ее конце. Особенно хочется порекомендовать наконец-то увидевшую свет в русском переводе прекрасную работу недавно почившего профессора Уайлдер-Смита, которая так и называется: Происхождение человека, предназначение человека. То же, что вы держите в руках — всего лишь попытка взгляда со стороны на историю возникновения и распространения тех идей, которые обычно связывают с понятием антропогенеза.
Каждая из глав предваряется эпиграфом из произведений Льюиса Кэрролла Приключения Алисы в Стране Чудес, Алиса в Зазеркалье, Игра в логику и Охота на Снарка в переводах Н. Демуровой, Ю. А. Данилова, С. Головина, Г. Кружкова. Ассоциации обсуждаемых проблем с книгами Кэрролла отнюдь не случайны. Льюис Кэрролл (Чарльз Лутвидж Доджсон) окончил в 1854 году Колледж Церкви Христовой в Оксфорде (аналог Кембриджского колледжа, оконченного Дарвиным) и в соответствии со своим даром наставничества и способностям к математике и формальной логике остался там преподавать эти предметы. Вскоре он был рукоположен в дьяконы, и, параллельно основной работе нес служение в этом сане до конца своих дней — заикание не давало ему возможности стать проповедником. Проживая, работая и выполняя духовное служение в Оксфорде второй половины XIX в., Доджсон не мог оставаться в стороне от постоянно происходивших там бурных обсуждений новомодной теории, предложенной Дарвиным.
Книга Приключения Алисы в Стране Чудес, вышедшая в 1865 г., особенно изобилует пародиями на Дарвиновские идеи, казавшиеся тогда Кэрроллу не более чем забавными. Мы можем обнаружить в ней и множество странных существ, выходящих на берег из моря слез (появление жизни в воде и выход на сушу в результате смерти и страданий многих поколений); и бег по кругу (круговая аргументация тезиса о выживании наиболее приспособленного); и вытягивание у Алисы одной только шеи, когда девочка, казалось бы, должна была расти вся целиком (ламарковская теория о вытягивании шеи у жирафа). Особым событием в оксфордской жизни того периода стали нашумевшие дебаты о теории эволюции между Томасом Гексли и епископом Сэмьюэлом Уилберфорсом 30 июня 1860 г. Этому в Алисе посвящена целая глава, которая называется Поросенок и перец.
Как Вы, должно быть, помните, в этой главе Алиса попала на просторную кухню, в центре которой восседала Герцогиня (Томас Гексли), нянчившая младенца (теорию эволюции). Заправляла же там Кухарка (Сэр Ричард Оуэн — выдающийся анатом, председательствовавший в этом собрании), которая непрерывно подбавляла в блюдо перца — даже воздух был перченым настолько, что все присутствующие непрерывно чихали. Даже Герцогиня время от времени чихала, а младенец чихал и визжал без передышки. Главный аргумент, выдвинутый Гексли против оксфордской публики, представлявшей интеллектуальную элиту британского общества, воспроизведен Герцогиней в английском тексте книги почти дословно: Вы многого не знаете, и это — факт! Затем в Герцогиню и ее дитя стали швырять всевозможные попадавшие под руку увесистые предметы (контраргументы). Но Герцогиня и бровью не повела, хоть кое-что в нее попало; а младенец и раньше так заливался, что невозможно было понять, больно ему или нет.
В итоге Герцогиня поспешно покинула кухню, оставив свое чадо на попечение публики. Кухарка швырнула ей вдогонку еще одну кастрюлю, но уже не попала: Сэр Ричард Оуэн в своей заключительной речи сказал, что в теории эволюции не удается обнаружить вероятность хотя бы крупицы истины, добавив, что мозг гориллы отличается от мозга человека в гораздо большей степени, чем от мозга самых низших тетраподов. В результате младенец превратился (эволюционировал) в поросенка, и Алиса по этому поводу заметила, что если бы он вырос, это был бы ужасно уродливый ребенок, но как поросенок он даже симпатичен. Из этих слов видно, что Кэрролл не верил, что столь несостоятельная идея может получить широкое распространение, но, с другой стороны, вполне представлял возможные последствия этого. В заключение всей сцены Кэрролл словами Алисы указывает на главную проблему теории Дарвина: она принялась вспоминать других детей, из которых вышли бы отличные поросята. «Знать бы только, как их превращать»,— подумала она...1
(1Подробнее о том, как теория эволюции отражена в произведениях Кэрролла смотри в книге Bowden Malcolm. True Science Agrees with the Bible.- Bromley, Kent, UK: Sovereign Publications, 1997.- 600 p.)
Я хотел бы выразить признательность всем тем, кто помогал мне в работе над этой книгой. Я благодарен Creation Science Foundation (Австралия), Creation Science Movement и лично Малколму Баудену (Великобритания), докторам Брюсу Литтлу, Глену Уолформу, Джеймсу Муру (США) за любезно предоставленные фактический материал и возможность использования иллюстраций, за консультации по специальным вопросам. Я признателен за братскую поддержку Southeast Christian Church (Кентукки), а также всем, кто вспоминает меня в своих молитвах. Я благодарен Андрею Горяинову, Вячеславу Хачатуряну и Евгению Новицкому за их помощь в работе над рукописью и ее обсуждение, а также Виталию Андрух — за прекрасные иллюстрации к ней. Я благодарен Джорджу Керилей за его наставническую помощь и дружеское участие. И, наконец, особую признательность я хотел бы выразить моей матери Валентине, жене Ольге и дочери Евгении. Без той любви и заботы, которой они меня окружают эта работа была бы просто невозможна.
ЭВОЛЮЦИЯ МИФА
— Скажите, пожалуйста, как мне отсюда идти?
— А куда ты хочешь попасть?
— Мне все равно...
— Тогда все равно, куда идти.
— ...только бы попасть куда-нибудь.
— Куда-нибудь ты обязательно попадешь.
Вера и суеверие
Каждый из нас во что-нибудь верит. Мы верим, что армия Наполеона была разгромлена союзными войсками под Ватерлоо в 1815 г.; что Волга впадает в Каспийское море; что атом состоит из протонов, нейтронов и электронов. Пожалуй, не многие из нас видели все это собственными глазами, но уверены мы в этом настолько, что готовы вступить в острую дискуссию с любым, кто осмелится подвергнуть эти факты сомнению. А уверенность в невидимом и есть — вера.
Конечно же, наша вера чаще всего не возникает сама по себе. Мы что-то где-то услышали, что-то где-то прочли, а потом еще, наверное, и подумали — стоит этому верить или нет? Насколько достоверен источник предложенной нам информации? Одна степень доверия у нас к тому, что пишется в научных журналах, другая — к газетным новостям (хотя, конечно же, в заблуждение могут ввести и те и другие); одна — к тому, что нам расскажут на рынке, другая — к тому, что мы слышим по телевизору. Жизнь приучила нас держать ухо востро, и не хвататься с детской наивностью за каждое услышанное известие. Мы не хотим верить слепо.
Однако нередко люди верят во что-нибудь без какого-либо на то основания. Просто так хочется. Такая необоснованная вера называется суеверие. Из всех человеческих мнений и суждений суеверия обладают необыкновенной живучестью. Нам вовсе не интересно — соответствуют они действительности или нет. Суевер не требует от ученых выяснения того, каким образом, например, постукивание по дереву оберегает его «от сглаза». Он знает, что это так, и, пожалуйста, не морочьте ему голову своими фактами. Вот тут-то и таится опасность. Идя на поводу у суеверий, человек все больше и больше уходит от реальности, впадая в более и более глубокое заблуждение. И хотя наш мир все интенсивнее требует от нас уважения чужих заблуждений, обещая в ответ уважение наших заблуждений, при нынешнем уровне техники и информации суеверия могут обойтись нам весьма дорого. Вспомните, чего стоили нам суеверия превосходства арийской расы или преимущественной роли классовой борьбы в развитии человечества. Так что это очень важно — отличать веру от суеверия; смотреть, соответствуют ли наши верования реальным фактам, или являются чьими-либо (в частном случае — нашими собственными) измышлениями.
С фактами из области географии проще всего. Если в чем-то сомневаешься, можно просто поехать на место и лично удостовериться. Конечно, мало кто так и поступает, но сама возможность личной проверки — штука весьма убедительная. К тому же наша Земля не такая уж и большая, множество людей колесит по ней во все стороны, и их опыт подтверждает что, например, Северная Америка действительно находится несколько севернее Южной. Если же кто-либо из путешественников впадет в заблуждение и объявит об открытии какой-либо Земли Санникова к северу или Индии к западу от Европы, его всегда найдется кому поправить.
В области естественных наук дело обстоит несколько сложнее — здесь гораздо больше фактов, которые мы с вами проверить не в состоянии, и нам все больше приходится доверять мнению специалистов. Тем не менее, естественные науки чаще всего имеют дело с явлениями, во-первых, — реально наблюдаемыми (непосредственно или с помощью приборов), во-вторых — повторяемыми. Так что если опыт, произведенный в одной лаборатории мира, не удается повторить в других лабораториях, обычно не спешат объявить наблюдаемое в нем явление научным фактом.
Еще сложнее ситуация с фактами историческими. Все они, как правило, произошли в далеком прошлом и лишь однажды. Единственным подтверждением такого факта является текст исторического документа, и проверять приходится скорее не достоверность самого факта, а достоверность текстов, его описывающих. Так, историку приходится выяснять: был ли автор документа очевидцем описываемых событий или хотя бы — современником очевидцев, которые могли бы поправить его в случае неправоты; или же он узнал о событиях из устных преданий многовековой давности? Кем был описывающий события человек — склонен ли он к легковерию или к тщательному анализу фактов? Хорошо ли сохранились его записи: сколько списков дошло до нас (книгопечатание — сравнительно недавнее изобретение, и документы могли сохраниться, лишь если кто-нибудь брался их переписать); насколько далеко эти списки отстоят во времени от оригинала; насколько велики разночтения между этими списками?
Пожалуй, для многих окажется неожиданностью, что из числа всех античных исторических текстов рекордной достоверностью обладают жизнеописания плотника из Назарета по имени Иисус, называемые Радостное известие или, по-гречески — «Евангелие». До нас дошло более 25000 списков этих трудов, отличающихся друг от друга лишь на уровне не влияющих на содержание описок и грамматических ошибок писцов. Евангелисты Матфей и Иоанн сами являлись непосредственными очевидцами и участниками описываемых событий (причем, первый по профессии был налоговым инспектором, что не могло не сказаться на скрупулезности составленного им описания); Марк был секретарем очевидца и даже, возможно, писал под его диктовку; Евангелие Луки (врача по специальности) — результат тщательного анализа на основании опроса очевидцев и сопоставления их показаний. Самый ранний дошедший до нас список был сделан всего через 25 лет после появления оригинала. Мы можем воссоздать практически полный текст евангелий лишь на основе цитат из них в литературе II — III веков. Достоверность описываемых событий подтверждается сведениями, которые мы можем найти у древнеримских историков — Тацита, Плиния Младшего, Светония (кстати, до нас дошло лишь 20, 7 и 8 неполных списков работ самих этих историков, отстоящих от оригинала по времени написания на 1000, 750 и 800 лет соответственно).
И все-таки, среди того, во что мы верим остается довольно значительная часть, не поддающаяся проверке каким-либо из описанных способов. К ней в первую очередь относится круг вопросов, связанных с понятием происхождение:
Откуда взялся мир?
Как возникла жизнь?
Как появился человек?
Действительно, ни мы с вами, ни ученые-специалисты не в состоянии отправиться куда-либо и пронаблюдать это. События эти произошли лишь однажды, и никто из людей не был их очевидцем — в этом на удивление сходятся мнения как богословов, так и атеистов. Однако это, пожалуй, самые важные для нас вопросы: не зная «откуда?» и «как?», вряд ли можно понять «зачем?» — то, куда нам нужно идти, определяется тем, откуда мы пришли. Лишь пара вопросов: Существовал мир вечно или возник из небытия? Появился человек в результате случайности или целесообразности? — определит все наши дальнейшие рассуждения по вопросам и истории, и естественных наук, да и, пожалуй, — географии. Однако сами эти вопросы не принадлежат указанным областям знания.
Вопросы происхождения — вопросы чисто религиозные. Мы верим, что было так и не иначе, и на основании этого строим свое мировоззрение. Но обоснованна ли наша вера? Не впали ли мы в суеверие? Не уводит ли оно нас с нашего истинного пути?
Пожалуй, стоит остановиться и разобраться. А то еще попадем куда-нибудь не туда.
«Научный тотемизм»
Когда я беру слово, оно означает то, что я хочу — не больше и не меньше
Это — довольно старая история. В Эдемском саду искуситель задал Еве лишь только один вопрос: Подлинно ли сказал Бог..? Брошенное зерно сомнения произвело плоды, в значительной степени изменившие нас самих, да и весь наш мир. Человек отказался от единственно возможного основания подлинной веры — Слова Того, Кто являлся Очевидцем происхождения нашего мира, ибо Сам этот мир создал, — и стал самостоятельно искать ответы на жизненно важные вопросы, порождая новые и новые суеверия.
Одним из таких суеверий стал тотемизм — вера в происхождение от животного предка. У каждого племени (а тотемизм изначально существовал лишь на уровне не знающих грамоты племен) был свой почитаемый животный предок — тотем: собака, медведь, кенгуру, обезьяна, и т.п.
Вера в тотем вполне объяснима психологически: кому захочется признавать свою собственную природу падшей и греховной? Гораздо приятнее верить в развитие: вон, свинья свиньей, а и сама богом стала, и нам, людям, жизнь дала. Так и мы, если будем вести себя соответствующим образом, разовьемся во что-нибудь еще круче. Во что именно, и как это «соответствующим образом», было не совсем понятно, и потому стихийно развивались стиль жизни и обрядовые формы, имеющие целью «не разозлить», а, если возможно, то и задобрить тотемное животное. Категорически запрещалось на него охотиться или есть его мясо, рекомендовалось прославлять его ритуалами и задабривать жертвоприношениями, порой — даже человеческими (чего только не сделаешь для любимого пращура!).
В цивилизованных обществах, где, благодаря наличию письменности, существовала возможность накопления знаний, эта идея долго не могла привиться. К примеру, Аристотель как-то предположил, что человек произошел от рыбы, но уж слишком это выглядело надуманно — во-первых, никто не сомневался, что такое умозаключение родилось отнюдь не в результате непосредственного наблюдения превращения рыбы в человека, а во-вторых, уж очень очевидна была разница между человеком и прочими одушевленными существами.
Тем не менее, обратная сторона тотемизма — вера в естественный прогресс — продолжала соблазнять умы, и к концу XVIII века утвердилась настолько прочно, что многие стали отказываться от своих прошлых убеждений и без какого бы то ни было тому основания склоняться к вере в животное происхождение человека. В соответствии с изменениями, произошедшими в человеческом обществе (формирование на основе христианского мировоззрения единой глобальной культуры и порождение ею научно-технического прогресса) речь уже велась не об отдельном племени, а обо всем человечестве; самой же идее было найдено весьма удачное наукоподобное название эволюция. Термин этот оказался особенно хорош тем, что имел еще и другое, в те времена основное значение — последовательная цепь любых изменений во времени. Это позволяло в ходе дискуссии в случае необходимости незаметно подменять одно понятие другим: «Как, вы не верите в эволюцию? Но ведь это же — очевидный факт, который мы можем наблюдать повсюду! Вон, даже звезды эволюционируют: голубые звезды, сгорая, превращаются в красные гиганты; те, остывая, становятся белыми карликами, которые взрываются сверхновыми, и т.д.». Что именно значит это и т.д. не совсем ясно, ибо дальше уже — область сплошных гипотез. Но главное здесь в другом: неискушенный собеседник уже одурачен, ибо приведенная последовательность ничего общего с эволюцией в смысле развития и усложнения не имеет; это — типичный пример деградации, распада, разложения, умирания. Эдак каждый из нас «эволюционирует» из ребенка во взрослого; затем, кому удастся — в старика; и, как это не печально, — т.д. Но какое это имеет отношение к развитию жизни или происхождению человека?
Образованный мир не так-то легко было убедить в истинности подобных идей. Наивное объяснение возникновения жирафа путем вытягивания шеи на протяжении многих поколений, предложенное первым пророком нео-тотемизма Ламарком, вызвало бурный восторг в среде писателей и художников-сатириков, тут же предложивших множество альтернативных «эволюционных» вариантов удлинения ног у потомственных почтальонов или рук — у рыбаков. Новая вера требовала новой идеологии. Идея чудесного превращения одного вида животных в другой не могла быть воспринята без соответствующего магического заклинания. И заклинание было найдено — звучное, суровое и таинственное: «выживание наиболее приспособленного».
Выживание наиболее приспособленного
В непогрешимости этого утверждения вы можете быть так же уверены, как мудрая мать, приказывающая горничной:
«Мэри, будьте добры, поднимитесь в детскую, посмотрите что делает ребенок и скажите ему, чтобы он этого не делал»
Похоже, лингвисты незаслуженно обошли вниманием это высказывание. Оно действительно достойно восхищения! При весьма солидном звучании оно, с одной стороны, не несет абсолютно никакой информации, с другой стороны — совершенно самодостаточно. Те или иные утверждения могут либо соответствовать реальности, либо — не соответствовать; это же просто не нуждается в реальности. Оно имеет замкнутую структуру и одно понятие в нем определяется из другого. Его невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть. Кто выживает? — тот, кто наиболее приспособлен. Кто же наиболее приспособлен? — да тот, кто выживает. Железная логика. Кстати, в логике для подобных высказываний есть даже специальный термин тавтология (от греческого tauto - то же самое и logos - слово). Однако любые аналоги — погружаемость наиболее потопляемого, цветистость наиболее раскрашенного и т.п. — лишь жалкие подобия этого гениального порождения человеческого разума.
Любой школьник сейчас знает, что автором этого шедевра является Чарльз Роберт Дарвин. Хотя некоторые критики утверждают, что Дарвин не был особо грамотен в сфере своих основных исследований, это не совсем верно — как и подобает отцу-основателю нового вероучения, Дарвин получил фундаментальное религиозное образование в Колледже Церкви Христовой Кембриджского университета, куда поступил после неудавшейся двухгодичной попытки изучения медицины в университете Эдинбурга.
Дарвин получил степень бакалавра в 1831 г., однако особого желания подвизаться на ниве служения страждущим и погибающим не имел. Он уже твердо верил в прогресс, и хотя волшебная фраза еще не была им сформулирована, будущий корифей ощущал себя достаточно «наиболее приспособленным», чтобы вплотную заняться своим собственным «выживанием» (Чарльз унаследовал от своего отца состояние, достаточное, чтобы никогда не заботиться о пропитании). Он решает круто изменить свою жизнь и в том же году, в возрасте 22 лет, не имея какой-либо подготовки в сфере естествознания, отправляется в пятилетний вояж на исследовательском корабле «Бигль» в должности внештатного (т.е. неоплачиваемого, но и никому не подотчетного) натуралиста.
Хотя путешествие «Бигля» было кругосветным, наиболее известным событием стало посещение незадолго до этого аннексированных Эквадором и практически еще не заселенных Галапагосских островов. Именно там Дарвин наблюдал своих знаменитых вьюрков. На довольно молодых в геологическом плане вулканических Галапагосах сформировались очень разнообразные природные условия, в результате чего из всех изначально возможных вариаций исходного вида вьюрков в одних местах, где пищу можно было добывать лишь под дерном, выжили вьюрки с массивным клювом; там же, где пища существовала в щелях деревьев, большинство птиц имело длинный клюв — и подобных различий было множество. Вот уж поистине классический пример: разные условия жизни настолько изменили внешний облик птиц, что они с трудом походили друг на друга. Однако все они остались всего лишь вьюрками. Молодой же возраст островов являлся прекрасным свидетельством, что тут имеет место лишь отсев неблагоприятных признаков, исходно заложенных в разнообразии вида — уж слишком мало времени прошло для возможности «развития» какого-либо нового признака. Но Дарвина самозабвенно верил в прогресс, и столь незначительные несоответствия его не волновали. Это была находка всей его жизни. Вскоре естественный отбор был провозглашен им движущим фактором образования не только подвидов, но и далее — почему бы и нет? — видов, родов, семейств, классов, царств. Главным же выводом, вытекавшим из всего этого было именно то, чего давно уже с восторгом предвкушения ждала «просвещенная» публика: Все возникло само по себе. Творение не имеет нужды в Творце.
«Происхождение видов»
— Кого ты там видишь?
— Никого.
— Мне бы такое зрение! Увидеть Никого! Да еще на таком расстоянии!
Не вызывало сомнений, что о научности этого заявления говорить не приходится, и подтвердить его так же невозможно, как и опровергнуть. Сам Дарвин прекрасно понимал это. Более двадцати лет он не решался обнародовать свои идеи. Будущая книга весьма разочарует вас, — писал он своему другу за год до публикации «Происхождения», — уж очень она гипотетична. В предисловии к первому изданию он честно признавал: Я уверен, что в этой книге вряд ли найдется хоть один пункт, к которому нельзя подобрать факты, которые приводили бы к прямо противоположным выводам, чем те, к которым пришел я. Тем не менее, шила в мешке не утаишь, и 24 ноября 1859 г. книга О происхождении видов путем естественного отбора или сохранении благоприятствуемых пород в борьбе за жизнь вышла в свет.
Шквал научной критики обрушился на произведение натуралиста-любителя, уже семнадцать лет жившего тихой семейной жизнью в своем загородном имении в Дауне, Кент. Критики указывали на полную безосновательность выводов автора. Несмотря на огромное количество собранного фактического материала об как искусственном, так и естественном отборе благоприятных признаков, исходно заложенных в биологическом виде, в книге не было сделано ни одного серьезного научного заключения лишь об одном — собственно о происхождении видов. Центральное место в книге занимали главы «Трудности, встречаемые теорией», «Возражения против теории» и «О неполноте летописи окаменелостей», как обсуждавшие факт отсутствия убедительных свидетельств в пользу предлагаемой теории, так и содержащие пространные рассуждения о том, как же собственно эти факты отсутствуют, и почему они отсутствуют именно таким, а не каким-либо другим образом. Дарвин снова замкнулся в деревне и на вопросы критиков не отвечал, хотя в предисловии к третьему изданию вынужден был признать, что на обсуждение вынесена всего лишь гипотеза, отнюдь не доказанная, но уже «достаточно скомпрометированная некоторыми ее сторонниками».
Но кому в действительности интересны частности анализа той или иной идеи кабинетными писаками из университетских лабораторий? На полке книжного магазина наконец-то появился товар, столь давно ожидаемый стосковавшейся по животному предку и готовой к дальнейшему «происхождению» публикой. И если мы не будем брать в расчет вышеупомянутых мелочей, эффект появления этой книги можно было бы определить лишь одним словом: Триумф! Все 1250 экземпляров были распроданы всего за один день! В течение двух месяцев было напечатано 3000 экземпляров второго издания, которое также разошлось с невероятной быстротой. Вряд ли кто-либо сейчас возьмется определить, сколько всего изданий выдержало это произведение. Еще при жизни автора оно вышло на второе место после Библии по интенсивности появления переводов на другие языки. К закату своей жизни корифей научного тотемизма почивал на лаврах своей всемирной славы. В автобиографии, симптоматично озаглавленной Воспоминания о развитии моего ума и характера он наконец-то смог открыто объявить о главном источнике своего вдохновения:
вряд ли я в состоянии понять, каким образом кто бы то ни был мог желать, чтобы христианское учение оказалось истинным. Это учение отвратительно.
Явление питекантропа потомкам (Часть 1)
Разве это чепуха? Слыхала я такую чепуху, рядом с которой эта разумна, как толковый словарь!
В самой книге «Происхождение видов» Дарвин не стал касаться наиболее животрепещущей темы — происхождения человека. Он лишь намекнул, что благодаря этой работе будет пролит свет на происхождение человека и его историю. Лишь спустя 12 лет (когда я увидел, что многие натуралисты полностью приняли учение об эволюции видов) он решился опубликовать недостающую главу отдельной книгой. Однако уже из первой книги было ясно, к чему клонит старик, и идея широко дискутировалась повсюду — от пивных до академических аудиторий.
Новая идея была хороша во всех отношениях, за исключением одной лишь малости — не существовало ни одного свидетельства в ее поддержку. Науке были известны люди — как живые, так и ископаемые; науке были известны обезьяны — как живые, так и ископаемые. Но ни одной промежуточной формы между человеком и обезьяной — ни живой, ни ископаемой, ни настоящей, ни воображаемой — не существовало. Но так ли это важно? Мы-то знаем, что так оно и было. И если доказательств действительно нет, что мешает нам напрячь наше воображение и представить, какими бы эти доказательства были, если бы они существовали.
Наибольшей степени напряжения воображения удалось достичь в Германии, где только что избранный на должность профессора университета Иены молодой зоолог Эрнст Генрих Филипп Август Геккель создает портретную галерею предков человека. При этом восторженные потомки узнали не только как выглядела их древняя родня, но и как она называлась. Главные герои этой истории носили имена питекантроп (обезьяночеловек) и эоантроп (ранний человек или человек зари).
К сожалению, изображением последнего мы не располагаем, поскольку эоантроп был запечатлен верхом на эогипусе (ранней лошади), в связи с чем был поднят на смех даже соратниками по происхождению, поскольку по их представлениям эогипус должен был существовать на несколько миллионов лет раньше человеческих предков, а потому Геккель счел за благо больше не публиковать этой картинки. Питекантроп же начал свое триумфальное шествие по страницам книг и журналов, причем не один, а вместе со своим семейством: женой и младенцем — именно так изобразили его Геккель и помогавший ему профессиональный художник Гебриел Макс. Подпись под картинкой гласила: Pithecanthropus alalus, что означало обезьяночеловек неговорящий (Геккель считал, что именно речь отличает человека от обезьян). Если бы не противоестественное положение большого пальца на ногах спутницы жизни главного героя, картину вполне можно было отнести к бытовым сценам пост-дарвиновского общества «Опять напился». Впрочем, современники Геккеля неоднократно отмечали, что это должен был быть самый счастливый брак, ибо жена никогда не могла высказать главе семьи свою собственную, альтернативную, точку зрения на происходящее.
Естествоиспытателя интересовала родословная не только человека, но и всего живого мира. Дабы заткнуть явно зиявшую в трудах Дарвина дыру между живым и неживым миром, Геккель создает целую повесть в картинках о личной и общественной жизни никогда не существовавшего и никем не виданного монерона (он же — Protomyxa aurantica, он же — Protamoeba primitivia, звучит весьма наукообразно, не так ли?) — «ожившего» сгустка протоплазмы. Но придумывание новых существ не было пределом творческих возможностей Геккеля, и он пошел дальше, став сочинять новые законы природы.
Основной изобретенный Геккелем закон был назван им биогенетический закон, или закон эмбриональной рекапитуляции, гласивший, что онтогенез является рекапитуляцией филогенеза. На человеческом языке это должно было означать, что каждый организм за период эмбрионального развития повторяет все стадии, которые его вид должен был пройти в ходе эволюционного развития. Под «каждым» организмом в первую очередь понимался организм человеческий, и таким образом утверждалось, что каждый новый человек — как некогда все живое — начинает свое существование с одной-единственной плавающей в жидкой среде клетки (почему-то пропуская стадию пресловутого монерона), затем становится беспозвоночным существом, затем — рыбкой, затем — собачкой (Геккелю удалось раздобыть картинку эмбриона именно собаки), и лишь потом — человека. Дарвин сразу же объявил биогенетический «закон» главным (поскольку — единственным) доказательством своей теории.
Геккель никогда в жизни не занимался эмбриологией, но при первом же взгляде довольно легко обнаружил на изображении человеческого эмбриона как рыбьи жабры, так и собачий хвост, причем — одновременно. При втором взгляде все оказалось не столь очевидным, а человеческий и собачий эмбрионы обнаруживали больше различий, чем сходств. Но тут опять пришли на выручку художественные способности естествоиспытателя. Отбросив не устраивавшие его картинки из научных монографий, он тут же нарисовал свои собственные, каковыми и снабдил вышедшую в 1868 году книгу «Естественная история творения».
В среде специалистов публикация этой книги вызвала шквал хохота и бурю возмущения. Геккелю, как жителю Иены (родины наиболее точных оптических приборов) предлагалось компенсировать проблемы со зрением при помощи изделий, выпускаемых в его родном городе, дабы убедиться, что никакого хвоста у человеческого эмбриона нет — его позвоночник на всех стадиях развития имеет ровно тридцать три позвонка, он лишь несколько выдается назад на ранних стадиях из-за отличающейся скорости роста. Голова у эмбриона тоже непропорционально велика, но это не повод утверждать, что он проходит стадию слона. Так же и кожные складки шейно-челюстной области эмбриона не имеют ничего общего с жаберными щелями. Сама мысль, что эмбрион получает кислород при помощи жабр из околоплодной жидкости, могла быть только совместным порождением безудержной фантазии и полной безграмотности. Человеческий эмбрион, начиная с самой первой клетки, является именно человеческим организмом, быстро и целенаправленно развивающимся в соответствии с заложенной в него программой.
Ряд ученых впрямую обвинил Геккеля в подлоге иллюстраций, и «законодатель» был вынужден официально признаться, что несколько подретушировал картинки, потому что все так делают (при сравнении геккелевских рисунков с исходными изображениями масштабы «ретуши» видны невооруженным глазом). Ученый совет университета Иены официально признал идею Геккеля несостоятельной, а самого автора виновным в научном мошенничестве, и тот был вынужден уйти в отставку.
По ходу дела Геккель изобрел еще один «закон» — закон педоморфоза, гласивший, что взрослый представитель вида несет черты детеныша своего эволюционного предка, так что ребенок питекантропа должен был иметь такое же строение скелета и черепа, что современный взрослый человек. Идея по большому счету даже не обсуждалась. Председатель антропологического общества, основатель патологической анатомии Рудольф Вирхов, читавший Геккелю лекции в университете, публично признался, что никогда не питал иллюзий по поводу умственных способностей своего ученика, получившего к тому времени прозвище Der Ketzer von Jena (слепень из Иены).
На этом научная карьера Геккеля кончилась, и остаток своей жизни человек, явивший миру питекантропа, посвятил чтению популярных лекций в арендуемых залах рабочих районов, чем готовил почву для превращения социал-дарвинизма в национальную политику Германии. Свои лекции Геккель любил обильно сдабривать иллюстративным материалом типа скелетов, эмбрионов и проч., благодаря чему они были широко известны под названием «Страсти по Дарвину».
Впрочем, один закон этого мира Геккель действительно открыл — наиболее бредовые идеи обладают наибольшей живучестью. Хотя уже прошло сто лет с тех пор, как теория рекапитуляции признана научной ложью, портреты Геккелевских эмбриончиков продолжают кочевать из одного школьного учебника в другой, иногда даже попадая на обложки. Действительно, кому какое дело до того, что думают по этому поводу специалисты. Мы-то знаем...
Явление питекантропа потомкам (Часть 2)
И притом Балабон — говорим не в упрек —
Полагал, и уверен был даже,
Что раз надо, к примеру, ему на восток,
То и ветру, конечно, туда же.
Итак, камердинер торжественно и громогласно объявил: «Дамы и господа, — его превосходительство Питекантроп!». Публика почтительно отступила назад. Те, кто стоял подальше, приподнялись на носках, чтобы лучше видеть. Все, затаив дыхание, замерли в ожидании. А долгожданный обезьянообразный предок и не собирался показываться. Время шло, годы сменялись годами. Гробовая тишина перешла в гомон удивления, кое-где — возмущения. В задних рядах все чаще звучали нотки иронии и сарказма, за которыми, как правило, раздавался взрыв совершенно беспардонного смеха. И даже среди главных действующих лиц этого представления далеко не у всех хватало артистизма, чтобы продолжать держать столь затянувшуюся паузу. Спасти положение могла только смелая импровизация, но мог ли кто-нибудь из корифеев решится на такое? — уж больно попахивало скандалом. Вот тут-то, в наиболее критический момент, на сцене появился наслушавшийся геккелевских лекций 29-летний голландский врач Эжен Дюбуа.
Дюбуа объявил коллегам, что оставляет работу в университете и намерен вместе со своей недавней ученицей, а ныне — молодой женой Анной отправиться в восточные колонии, дабы найти «скрывающегося» там питекантропа. Горячий энтузиазм Дюбуа был встречен полным непониманием. Особенно трудно было растолковать скептикам, во-первых, почему нужно ехать именно на край света в Индонезию, куда, даже в случае удачи экспедиции, не доберется ни один палеонтолог, способный подтвердить истинность находки, да и что, собственно, там было делать нашему предку; во-вторых, почему необходимо ехать именно сейчас, когда у жены вот-вот подходит срок рожать своего первого ребенка. Так или иначе, пылкие заверения типа «я там найду его!» не производили впечатления на государственных чиновников. После долгих месяцев безуспешных попыток получить финансирование экспедиции, Дюбуа вербуется на должность хирурга колониальных войск и, без малого два месяца проболтавшись в тесной каюте парохода «Принцесса Амалия» вместе с женой и дочкой, родившейся незадолго до отплытия, высаживается на Суматре.
Голландская военная администрация Малайского архипелага, скучая вдали от родины, заинтересовались идеями Дюбуа гораздо больше своих континентальных коллег. В распоряжение исследователя было придано два горных инженера с полусотней солдат, и, не обременяя себя работой в госпитале, Дюбуа старательно, но безрезультатно обследовал окрестные пещеры. Вскоре ему сообщили, что на острове Ява найден ископаемый человеческий череп. Дюбуа незамедлительно отправился туда, обследовал место находки и обнаружил еще один череп, точно такой же. Хотя оба черепа были совершенно окаменевшие, не возникало и тени сомнения в том, что это были обыкновенные человеческие черепа, что никак не способствовало задаче обнаружения «промежуточного звена» — питекантропа. Дюбуа благоразумно припрятывает находки, но начинает более систематическое исследование отложений, в которых они были сделаны, и довольно быстро обнаруживает целые залежи окаменелостей различных животных на берегу реки Соло. После месяца разработки этого «месторождения» рабочие находят окаменевший обезьяний зуб, а еще через месяц, в октябре 1891 г., была обнаружена столь знакомая нам по картинкам в учебниках черепная крышка. Счастливый Дюбуа сразу же отправил отчет о находке в Горнорудный бюллетень: «Не вызывает сомнения, что обе окаменелости принадлежат крупной человекообразной обезьяне».
Последующие раскопки долго не радовали исследователя чем-либо, связанным с обезьяноподобным предком. Попадалась всякая всячина — окаменевшие кости стегодонов, крокодилов, носорогов, оленей, гиен, свиней. Все это было не более интересно, чем хранящиеся в отдельном ящичке два человеческих черепа. Но кому может быть интересен человек или стегодон? Похоже, главной мечте всего предприятия так и не суждено было сбыться. Не исключено, что именно такие мысли тяготили Дюбуа, когда спустя год после обнаружения крышки обезьяньего черепа в пятнадцати (!) метрах от нее была найдена человеческая бедренная кость.
Кость имела две характерные особенности. Во-первых, ее обладательница (а это, несомненно, была женщина) была довольно грузной дамой. Во-вторых, у нее имелось весьма серьезное костное заболевание в запущенной форме, но, несмотря на это, она достигла преклонных лет. Последнее было возможно лишь в культурном обществе, где проявлялась забота о больных сородичах — в дикой природе ни одно существо с таким заболеванием не смогло бы выжить. Тем не менее, Дюбуа положил эту кость рядом с прошлогодней находкой. У него зрела идея — а не принадлежали ли эти окаменелости одной и той же особи? Прошел еще год, прежде Дюбуа поверил в собственный вымысел настолько, что решился опубликовать свои выводы. За это время «прииск» принес свежий урожай — обезьяний зуб, а также новые человеческие окаменелости — еще четыре женские бедренные кости, и зуб. Но этим, последним, находкам суждено было долго лежать в пыльном ящике, прежде чем исследователь вновь извлечет их на свет.
И вот, в 1893 г. Дюбуа наконец послал на континент телеграмму, возвестившую миру об обнаружении «недостающего звена» — долгожданного предка, которому он дал гордое имя Pithecanthropus Erectus, обезьяночеловек прямоходящий (форма бедренной кости не вызывала сомнения о прямохождении, в то время как по имевшемуся материалу трудно было судить, был ли «он» неговорящим, голубоглазым, или каким-либо еще). Неподалеку от места находки открыватель собственноручно водрузил монумент с инициалами пращура на плите из черного мрамора.
Первая реакция на сообщение последовала незамедлительно. Это была телеграмма Геккеля: «Поздравления от изобретателя питекантропа — его счастливому открывателю». Антропологи же не торопились восторгаться, ожидая официальной публикации. Дюбуа не заставил долго ждать ее и отправил на материк статью Pithecanthropus Erectus, человекоподобная переходная форма с Явы, где описал подробности находки, а также указал, что объем мозга питекантропа составлял 900 см3. Каким образом была определена эта цифра при наличии у исследователя всего лишь задней крышки черепа и бедренной кости, было неясно. Похоже, что приводилось среднее арифметическое значение этого параметра между мозгом человека и человекообразной обезьяны. В ответ последовала восторженная статья Геккеля. Он писал: «обнаружен типичный плиоценовый образец [непонятно, каким образом первый же обнаруженный образец может быть типичным или нетипичным], принадлежащий высшим Catarrines (узконосые [!?] обезьяны), которые являлись [sic!] питекоидными предками человека. Это — то самое долгожданное Недостающее Звено».
У остальных исследователей публикация деталей находки вызвала лишь недоумение — на каком основании Дюбуа решил, что эти кости принадлежали одному существу? Почему он связал человеческую бедренную кость с крышкой черепа животного, найденной на таком удалении, а не каким-нибудь находящимся рядом фрагментом черепа свиньи или крокодила? А если в радиусе 15 метров от первого найдется еще одно бедро (знал бы автор этого замечания, насколько он был близок к истине!), и оно тоже окажется левым, будет ли это означать, что у нашего предка обе ноги были левые? И если это действительно был питекантроп, что явилось причиной столь страшной его кончины, когда даже самые близлежащие части останков оказались разбросанными на 15 метров — ведь пороха тогда еще, по всей видимости, не существовало? В общем, вопросов было достаточно и все с нетерпением ждали, того момента, когда в 1895 году Дюбуа вернулся со своими находками в Европу.
Всего Дюбуа привез с собой 15 ящиков с окаменелостями, однако на обозрение публики были выставлены лишь две вышеупомянутые кости и два обезьяних зуба. Рудольф Вирхов, который являлся бесспорным авторитетом в областях сравнительной и патологической анатомии, указав на глубину швов черепа, констатировал: «Это — животное. Скорее всего — гигантский гиббон. Бедренная кость ни малейшего отношения к черепу не имеет», и отказался как возглавлять собрание, так и принимать дальнейшее участие в дебатах.
Какому бы существу ни принадлежала черепная крышка, бедро было очевидно человеческим и на питекантропа явно не тянуло. Исследователю был предложен компромисс: считать яванскую находку не Pithecanthropus, а Homo, т.е. человеком, но очень-очень древним. При этом «предку» разрешалось оставить фамилию Erectus, ибо, помимо прямохождения, о хозяйке бедра ничего известно не было. Дюбуа же был непреклонен и меньше чем на питекантропа не соглашался. Любую критику он принимал на свой личный счет, выслушивал оппонентов с плохо скрываемым нетерпением, и никогда не подозревал у них желания установить истину. Он соорудил для «питекантропа» специальный чемоданчик и колесил со своим «приятелем» по всей Европе, показывая его везде, где только можно и никогда с ним не расставаясь (за исключением разве что одного случая, когда, засидевшись заполночь в небольшом парижском ресторанчике, забыл там своего молчаливого друга, но никто тогда на это сокровище не позарился). Позже, используя имевшийся материал, собственное воображение и помощь позировавшего ему сына, Дюбуа изваял задумчивое существо (почему-то — мужского пола), по сей день украшающее экспозицию Лейденского музея, и нежно называемое его сотрудниками Пит.
Так и не добившись научного и общественного признания своего героя, Дюбуа укрылся с ним от не желающей принять очевидное публики более чем на двадцать лет. Тем не менее, истина публику интересовала, и в 1907-08 годах, несмотря на удаленность Явы, туда отправилась специальная экспедиция под руководством профессора Леноры Селенка, подготовленная скончавшимся перед самым началом экспедиции ее мужем, также профессором Эмилем Селенка. Экспедиция была организована в соответствии с высшими стандартами палеонтологии. Все участники, включая 75 нанятых местных кули, жили в полевых условиях, что позволяло описывать и идентифицировать находки непосредственно in situ (на их «родном» месте). В ходе экспедиции, копавшей в том же самом месте, где и солдаты Дюбуа, было извлечено около десяти тысяч кубометров грунта с глубины до двенадцати метров от поверхности. Исследователям, работавшим на континенте, было отправлено 43 контейнера обнаруженных окаменелостей. Ни одной кости питекантропа обнаружено не было. Зато в тех же отложениях было найдено значительное количество следов человеческой деятельности — отщепов костей и слоновьих бивней, следов древесного угля. Вывод был однозначным: если питекантроп когда-либо и существовал, он был не предком, а современником человека, скорее всего — дегенеративной разновидностью.
Несколько позже еще одна попытка обнаружить питекантропа на Яве была предпринята Фон Кенигсвальдом. Разместив свою резиденцию в трехстах километрах от раскопа, он, дабы стимулировать заинтересованность привлеченного к раскопкам местного населения, как-то показал работникам осколок окаменевшей черепной коробки и пообещал платить по 10 центов за каждый найденный такой кусочек. Это в десять раз превышало дневную норму оплаты труда рабочего. Не прошло и недели, как сообразительные жители принесли незадачливому исследователю почти полсотни свеженаколотых маленьких фрагментов. Сколько черепов они изначально составляли, кому принадлежали и где были найдены — вряд ли кто-нибудь теперь узнает. Уж очень большой фантазии требовала задача их восстановления.
А что же сам Дюбуа? Он продолжал сидеть дома, время от времени обвиняя того или иного из бывших коллег в подлоге, и никому не показывая ни костей питекантропа, ни остальных своих находок. И лишь в 1920 г., когда профессор Смит сообщил об обнаружении в Австралии ископаемых останков самых древних представителей Homo Sapiens, возмущенный Дюбуа не удержался (Как же так? Ведь самых древних людей нашел он!), и представил публике сначала — оба человеческих черепа, а затем и остальные бедренные кости. Такого никто не ожидал! Всемирно известный открыватель «питекантропа» ввел научную общественность в заблуждение, утаив самые принципиальные находки! Ведь если бы он выложил все трофеи одновременно, никому и в голову не пришло бы, что между человеческой бедренной костью и фрагментом обезьяньего черепа существует какая-либо связь — тут же лежали бы настоящие человеческие черепа.
На этом недолгая история питекантропа и закончилась. Незадолго до своей смерти Дюбуа признался, что обнаруженная им черепная крышка принадлежала большому гиббону. Впрочем, просвещенный мир расставался с питекантропом без особой грусти. Все учебники уже украшали портреты другого звероподобного предка — эоантропа, правда уже без лошади...
Самый старый англичанин
— У нас, когда долго бежишь со всех ног, непременно попадешь в другое место.
— Какая медлительная страна! А здесь, знаешь ли, приходится бежать со всех ног, чтобы только остаться на том же месте!
Как оказалось, для нахождения звероподобного предка вовсе не нужно было отправляться за тридевять земель. Главное — точно сформулировать, что же именно нужно найти, и это найдется само.
В 1908 году, в тихом уголке Великобритании Сассексе, неподалеку от поселка Пилтдаун, рабочие, рывшие траншею, нашли окаменевший человеческий череп. Поначалу, недооценив находку, они разбили его киркой, выворачивая из многовекового грунта. Затем находку было решено передать Чарльзу Доусону — местному делопроизводителю, увлекавшемуся краеведением и собиравшему всевозможные древности, связанные с историей родного края. Он был весьма уважаемым человеком. Соседи, друзья и знакомые испытывали доверие и симпатию по отношению к нему, и рады были, когда могли, помочь ему в этом увлечении.
Доусон стал время от времени продолжать раскопки, и через три года нашел еще один фрагмент того же черепа. Убедившись таким образом, что место находки указано правильно, Доусон показал находки своим друзьям, увлекавшимся антропологией: сэру Артуру Смиту Вудворду — хранителю геологического отдела Британского Музея, и Пьеру Тейяру де Шардену — католическому монаху, страстному любителю всяческих естественных наук и антропологии, с 1908 года изучавшему богословие в расположенном неподалеку в Хастингсе Иезуитском колледже и в 1911 принявшему там же сан священника.
В 1912 году они продолжили раскопки втроем. Однако новых участников не особо интересовала история Сассекса — они лелеяли мечту обнаружить то самое вожделенное недостающее звено. И — о, чудо! — в первый же день раскопок была найдена половина челюсти, абсолютно такой же, как у современных орангутанов, но с более плоской поверхностью зубов, как у человека. Правда, поскольку верхний суставной отросток челюсти был отломан, невозможно было сказать, стыковалась ли эта челюсть с этим черепом, но цветом и фактурой поверхности они были похожи. Помимо этого был найден ряд окаменелостей именно тех самых животных, которые, как предполагалось, должны были быть современниками обезьяночеловека — слона, гиппопотама, мастодонта и бобра, а также несколько кремневых орудий.
В декабре состоялось заседание Геологического общества, подводившее итоги сезона. Находки Доусона и его компании были признаны интересными, но недостаточными для каких-либо далеко идущих выводов. Череп был явно человеческим, а челюсть — явно обезьяньей. Главный признак, по которому можно было определить, какому существу принадлежит эта челюсть, — клык — отсутствовал. Впрочем, у сэра Вудворда не вызывало сомнений, что клык будет найден. Приняв во внимание это заверение, еще не совершенному открытию было присвоено научное имя Eoanthropus dawsoni, т.е. Эоантроп Доусона — в честь его первооткрывателя.
30 августа 1913 года, на следующий же день после того, как, по приезду де Шардена, все трое исследователей снова собрались вместе, недостающий клык был обнаружен, и имел именно такую форму, какая была нужна, чтобы убедить скептиков! На этот раз итоговое заседание Геологического общества закончилось триумфом — всему миру было объявлено об открытии Пилтдаунского человека — Эоантропа Доусона. Бренные останки дорогого пращура были убраны глубоко в закрома Британского музея естественной истории, и всем желающим поработать с ними выдавались лишь гипсовые копии этого сокровища.
Художники наперебой бросились воссоздавать портретные изображения предка, с виртуозностью «воссоздавая» основательность осанки, ширину плеч, проницательность взгляда, форму век, носа, губ, ушей, а также степень лохматости, которыми эти череп и полчелюсти «обладали при жизни». Эоантроп дружески глядел на потомков со страниц газет, журналов, научных монографий и школьных учебников. Альберт Эйнштейн и Чарли Чаплин могли лишь завидовать такой популярности. Тысячи паломников — ученых и не очень — устремились в Сассекс на родину эоантропа, где для поклонения животному предку человечества был установлен специальный монумент характерной формы.
Нужно признать, что эоантроп был обнаружен как нельзя кстати — вот уже более пятидесяти лет прошло после опубликования «Происхождения видов», а промежуточное звено так и не было найдено, и уже второе поколение ученых-тотемистов продолжало обсуждать, почему и как именно оно отсутствует. На Яванского человека, найденного Дюбуа, особых надежд возлагать не приходилось. Правда, незадолго до этого, в 1907 году, была сделана одна интересная находка в Германии близ Мауэра — массивная окаменевшая человеческая челюсть с зубами нормального для современного человека размера. Челюсть была передана в университет Гейдельберга, за что сначала получила название Гейдельбергского человека (Homo heidelbergensis). Однако, кроме размера, ничего подозрительного в ней не было — обыкновенная человеческая челюсть. Примерно такую же (и по форме, и по размерам) носят современные герои голливудовсих боевиков, специализирующиеся на пересчитывании костей тем, кто челюстью не вышел. В «гомо голливудис» челюсть переименовывать не стали, а пристроили ее в недостающие детали Яванского человека, определив как Homo erectus (Человек прямоходящий — вот уж, поистине, чудеса науки: по зубам походку определяют), по-видимому, собираясь собрать первого человека по частям. Что же касается эоантропа, тут уж никаких сомнений не было — и человеческие, и обезьяньи признаки были явно налицо. Честь Дарвина была спасена!
Пилтдаунский человек стал объектом самого широкого исследования антропологов. Не существовало ни одного музея, не посвятившего эоантропу специальной экспозиции, рассказывавшей посетителям, как наш предок выглядел, как жил, что ел-пил, над чем работал, какие имел достижения в труде и личной жизни. Сотни специалистов по всему миру, затаив дыхание, просиживали ночами над гипсовыми слепками его костей, составляя диссертации о том, как именно он происходил, сперва — из обезьяны, потом — в человека, и почему, вопреки существовавшим ранее теориям, у эоантропа сперва развился человеческий мозг, а уже потом — все остальное.
Что же касается Тейяра де Шардена, его мало интересовали эти чисто технические частности — он начал разрабатывать «новый» глобально-философский подход к эволюции, достигая в этом высот, не снившихся ни Дарвину, ни Геккелю. Подобно тому, как некогда Энгельс приложил гегелевские законы диалектики к материалистический философии (чем окончательно запутал материалистов, ибо, если материя первична, почему она должна подчиняться законам развития идей?), де Шарден ринулся толковать, а затем и развивать в узко-материалистическом смысле идеи Генри Бергсона, которым увлекался со студенческой скамьи. В итоге де Шарден (кстати сказать, — дальний отпрыск Вольтера) объявил об открытии никем доселе невиданного и неслыханного, но, несмотря на это, — всеобщего закона: закона усложнения, подчиняясь которому, преджизнь (потрясающий эвфемизм, обозначающий неживую материю), имея врожденную тенденцию к психическому давлению строительства и подчиняясь непреодолимому стремлению к высшему развитию, сама по себе самоорганизуется в жизнь (чего, правда, наблюдать никому почему-то не довелось); живая же материя безудержно преобразуется в мыслящую, подвергаясь церебрализации и цефализации (под мыслящей материей подразумеваемся мы с вами). Но этим дело не кончается. Коллективный разум всех людей неизбежно должен слиться в единое целое, преобразовав уже существующую биосферу в ноосферу — сферу разума. Все человеческие культуры и религии, по мнению де Шардена, должны были слиться в единой точке Омега, которую автор отождествлял со Христом. Дарвиновская эволюция предполагалась тем самым механизмом, через который этот «закон» осуществляется. Самым же удивительным было то, что все эти концепции были представлены как истинно христианское учение.
На самом деле, эта чисто пантеистическая идея не имела ничего общего ни с наукой (в природе повсеместно наблюдаются не слияние простых структур в сложные, а, наоборот — распад, разложение, деградация, описываемые законами термодинамики), ни с Библией. Писание учит, что именно человеческий грех явился причиной появления смерти и страданий, но милостивый Бог послал в мир Своего Единородного Сына, умершего на голгофском кресте, дабы искупить этот грех и дать всему творению возможность избавления от рабства тлена и спасение — каждому человеку (а не некой совокупной мыслящей материи). Однако де Шарден вслед за Дарвиным утверждал, что человек и появился-то лишь благодаря миллионам лет непрерывных страданий и смерти, сопровождавших борьбу за выживание. Оставляя же при этом место Богу, он подразумевал, что всеблагий Создатель сперва основал человечество на смерти и при этом объявил, что все творение хорошо весьма, а потом еще и обманул людей, представив в Своем Откровении совершенно иную картину. Упущено было из виду и то, что Писание, предсказывая слияние всех культур и религий, говорит не о Христе, а о царстве антихриста.
Растерявшийся в изобилии «научных» данных о происхождении человека Ватикан, не найдя, что возразить де Шардену, пошел по пути простых решений: в 1926 году вольнодумного монаха отстранили от преподавания в Парижском католическом институте и запретили ему публиковать труды по философии и богословию. Но это лишь добавило популярности как идеям де Шардена, так и их автору, закрепив за ним образ страдальца, гонимого инквизиторами за истину. К концу сороковых годов не признавать себя потомком обезьяноподобного родового предка было равносильно отречению от причастности к роду Homo sapiens. Приходы пустели, Церковь, как без малого две тысячи лет назад, становилась объектом насмешек и нападок окружавшего ее языческого мира. По-видимому, на ситуацию также повлияли и некоторые другие факторы, когда в 1950 году Папа Пий XII был вынужден обнародовать буллу Humanis Generis, гласившую:
Учение Церкви не запрещает эволюционному учению... быть предметом исследования специалистов... до тех пор, пока они производят исследования о происхождении человеческого тела из уже существующей живой материи, несмотря на то, что католическая вера обязывает нас придерживаться взгляда, что души созданы непосредственно Богом.
Таким образом был официально провозглашен отказ от Библейского учения о происхождении смерти — истина вечного слова Божьего была принесена в жертву сиюминутным представлениям науки. Вскоре за Ватиканом по этому же пути последовал еще ряд либеральных конфессий. Победа поклонников обезьяночеловека была явной и бесспорной. И вот тут-то, в самый неожиданный момент, случилось непредвиденное. То ли в музее не осталось никого из сотрудников, причастных к «открытию», то ли они сами уже настолько поверили в свое детище, что утратили бдительность, — так или иначе, в 1953 году заветные кости были извлечены из хранилища и переданы для анализа на фтор.
Результат оказался неожиданным, словно удар молнии в громоотвод Британского музея посреди безоблачного дня. Ставший за сорок лет столь привычным эоантроп оказался... подделкой! Хотя череп действительно был древним, челюсть оказалась почти современной — даже не совсем окаменевшей, зато искусно окрашенной — челюстью орангутана со «вставными» зубами. Более того, некоторые из «сопутствующих» окаменелостей оказались радиоактивными (о чем во время организации подлога даже нельзя было подозревать), и это говорило об их отнюдь не британском происхождении — именно таким составом радиоактивных веществ характеризовались находки северного Туниса.
Наступил всеобщий шок. Представители трех поколений экспертов-антропологов не смогли раскрыть подделку — они были просто одурачены! Сотни научных диссертаций во всех частях света были посвящены находке, оказавшейся всего лишь произведением хитрого злоумышленника. Единственное неоспоримое свидетельство, на котором держалось все здание эволюционного антропогенеза, растаяло, как дымок от сигареты подростка-лаборанта, заслышавшего шаги профессора. Над антропологами нависла тень безработицы. Лишь сотрудники Британского музея естественной истории не растерялись, и тут же в зале, еще вчера служившем храмом поклонения родовому предку, организовали экспозицию «Разоблачение мистификации», восхищенно повествующую, каким великим достижением науки стало обнаружение подлога и насколько сложные ультрасовременные технические средства при этом использовались.
Ученые просто не решались задать себе самый важный вопрос: Почему? Как же так получилось, что практически все специалисты поголовно с такой легкостью, даже более того — с радостью поверили в этот обман? Уж не потому ли, что они уже до этого попали в зависимость от обмана еще большего? Они заменили истину Божию ложью, и поклонялись, и служили твари вместо Творца, не потому ли и предал их Бог превратному уму? Мало кто был готов услышать ответ на этот вопрос, а потому проблему перевели в другую плоскость — Кто? Кто этот негодяй, так подло обманывавший нас все эти годы?! Найти его! Подать его сюда! Призвать к ответу!
Первая же публикация охладила пыл борцов за справедливость, сообщив, что к ответу призывать вроде бы уже и некого — открыватель эоантропа Чарльз Доусон мирно почил еще в 1916 году. Что с него, покойного, возьмешь? Такой исход дела, похоже, многих устраивал, но очень скоро начали выплывать несоответствия. Доусона всегда интересовала история, а не антропология, и с самого начала он был не в восторге от раздуваемой вокруг находки шумихи. Ряд окаменелостей был привезен из Северной Африки, Доусон же никогда в жизни не покидал пределов родного Альбиона. Для того, чтобы обмануть экспертов, мистификатор должен был быть не худшим специалистом в антропологии, чем они, да еще достаточно разбираться в химии, дабы столь умело подкрасить челюсть. Доусон же во всем этом был не сведущ, и найдя как-то окаменевший зуб, просил определить, человеческий ли он... своего дантиста.
Стали выдвигаться различные новые версии. Кого только не называли в качестве подозреваемых — вплоть до выдающегося шотландского анатома сэра Артура Кейта и сэра Артура Конан Дойла — автора знаменитых рассказов о Шерлоке Холмсе. Время от времени высказывалась идея, что этот обман — вовсе даже и не обман, а просто розыгрыш, помимо воли самого шутника зашедший слишком далеко. Это несколько притупляло ощущение позора, но не меняло сути дела. Однако чем больше фактов о мистификаторе выяснялось, тем труднее было предположить, что всеми этими качествами и способностями обладает один человек. Дело попахивало сговором, причем на самом высоком уровне. Так, например, из всех участников раскопок привезти окаменелости из Туниса мог лишь де Шарден, преподававший в это время в Каирском университете и посещавший различные раскопки Северной Африки. Та поспешность, с которой сэр Графтон Эллиот Смит и руководимые им оксфордские эксперты приняли находку, и та тщательность, с которой сотрудники Британского музея хранили ее от посторонних глаз, тоже наводят на размышления. Высказывались подозрения, что челюсть взята из экспонатов Отдела зоологии, который в таком случае также был вовлечен в подлог. Последнее заявление подтверждается недавними сообщениями (Times и Independent, 23 мая 1996 г.) о том, что в подвале музея найдена полевая сумка с инициалами Мартина Э. К. Хинтона (умершего в 1961 году бывшего смотрителя — т.е. заведующего — Отдела зоологии), содержащая ряд окаменелостей, на которых отрабатывалась технология окрашивания пилтдаунских находок. Однако возможно, что сумка была подброшена, дабы снова «списать все на покойника» и увести следствие от еще здравствующих создателей эоантропа. В Пилтдаунском деле остается множество так и не выясненных вопросов.
Похоже, что изначально обвиненный в подлоге Доусон был единственным во всей шайке, не подозревавшим, что же происходит на самом деле. Он явился первой жертвой обмана своими учеными приятелями, которые настолько свято верили в обезьяноподобного предка, что не сочли недостойным «помочь» старику появиться на свет. Не многие могут похвастаться тем, что собственноручно создали предка, от которого сами же впоследствии и произошли.
... и его американский дядюшка
— Нельзя поверить в невозможное!
— Просто у тебя мало опыта. В твоем возрасте я уделяла этому полчаса каждый день. В иные дни я успевала поверить в десяток невозможностей еще до завтрака.
Пока просвещенная Европа, шалея от восторга, с надеждой хваталась за каждое новое сообщение об обезьяночеловеке, у заокеанских поклонников животного предка дела шли куда труднее. Большинство американцев не желало полагаться в своей жизни (как в этой, так и в вечной) на столь экстравагантную гипотезу, причем чисто умозрительную и не подкрепленную какими бы то ни было серьезными доказательствами. В ряде штатов даже было законодательно запрещено преподавать в государственных школах теорию эволюции, как единственное учение о происхождении, и уж тем более — как доказанный научный факт. Как и любую другую религиозную доктрину, ее можно было преподавать лишь в частных школах, не финансируемых за счет налогоплательщиков: хочешь происходить от обезьяны — плати за это сам. Немаловажную роль в этом запрете играло сильное влияние в обществе тех, чьи предки пересекли океан именно затем, чтобы быть подальше от соблазнительных новомодных течений — всяческих там ренессансов, декадансов, просвещений и затемнений. А может быть, американцы просто не хотели происходить от обезьян Старого Света? Все силы были брошены на поиски своего, отечественного обезьяночеловека.
Немудрено, что когда в 1922 году профессор Гарольд Кук, консультант-геолог Американского музея естественной истории, нашел в плиоценовых отложениях русла Змеиного ручья на западе штата Небраска окаменевший зуб, он незамедлительно принес находку профессору Генри Ф. Осборну, директору музея. Осборн был не только большим поклонником идеи эволюции, но и боролся за официальное разрешение ее применения на практике в виде евгеники — искусственной селекции породы сверхчеловека путем скрещивания подходящих особей и последующего выбраковывания потомства, не обладающего желаемыми качествами.
Осборн пристально всматривался в находку. Не было сомнения, что этот зуб не мог принадлежать ни человеку, ни обезьяне. А значит... Эврика! Это — зуб обезьяночеловека, которого зовут, скажем, Hesperopithecus Garoldcooki (Гесперопитек Гарольдкуковый). Статья Осборна Гесперопитек, первый антропоидный примат, обнаруженный в Америке была опубликована одновременно в трех ведущих научных журналах — Сайенс (Т. 60, №1427, май 1922 г. С. 281), Америкэн мьюзиум новиэйтис (№ 37, 1922 г. С. 2) и Нэйчур (Т. 110, 1922 г. С. 281). Но самый большой сюрприз ожидал подписчиков популярного журнала Иллюстрэйтед Ландан Ньюс. Раскрыв свежий номер за 24 июня, они обнаружили напечатанное на целый разворот живописное изображение своего предка.
В сравнении с питекантропом Геккеля был виден явный прогресс. Во-первых, предок был достаточно трезв, чтобы довольно свободно перемещаться, не опираясь на деревья. Во-вторых, его супруга уже, по-видимому, научилась заявлять о своих гражданских правах, в связи с чем глава семейства не расставался с дубиной. В-третьих (возможно, как результат этого), сама спутница жизни, хотя все так же не проявляла особого восторга по отношению к своему благоверному, без дела тоже не сидела, а выполняла какую-то полезную работу по хозяйству. И наконец, в полном соответствии с традициями пасторального жанра, вся идиллия была изображена на фоне мирно прогуливающихся представителей плиоценовой фауны — древних лошадей Pliohippus, антилоп Illingoceras, безрогого носорога Rhinoceros — совершенно не опасающихся нашего сородича и, по-видимому, принимающих его за своего. Такое изобилие деталей было вполне объяснимо, ведь, в отличие от произведения Геккеля, эта картина была построена не на голом воображении, а на подлинном факте — это был портрет настоящего зуба! Тут же была помещена статья профессора анатомии Лондонского университета, члена Королевского научного общества, ведущего эксперта по Пилтдаунскому человеку сэра Графтона Эллиота Смита, Гесперопитек, обезьяночеловек Нового Света — доисторический Колумб, достигший Америки посуху. Каким именно образом удалось проследить маршрут и способ передвижения автор скромно умалчивал.
Тем не менее, настороженно относящиеся к безвизовой иммиграции американцы продолжали игнорировать своего мохнатого родственника. Нужно было как-то легализовать его существование, одновременно сделав ему как можно более громкую рекламу. И вот в июле 1925 г., представители крайне антихристианской организации ACLU (Американский союз гражданских свобод), беззаветно исповедовавшей эволюционные идеи, подали в суд на молодого учителя физкультуры из Дайтона (Теннеси), по совместительству преподававшего биологию, Джона Скоупса за то что он учил детей... теории эволюции. Еще раньше, когда «антиэволюционный закон» был только принят в Теннеси, ACLU известил все газеты штата, что если кто-либо из учителей решится нарушить этот закон, Союз возьмет на себя финансирование всех судебных издержек. И вот подопытный кролик был найден. Слушание этого дела стало всемирно известно как Обезьяний процесс. Лидеров ACLU действительно трудно было бы упрекнуть в скупости. Впервые в истории судебный процесс транслировался по радио; а по общему количеству слов, переданных в зарубежные информационные агентства по телеграфу, суд побил рекорды любых событий, происходивших в Америке когда-либо до этого.
Сам Скоупс весьма сомневался, рассказывал ли он школьникам об эволюции, ввиду слишком слабых собственных познаний в этой области. Однако некто Джордж Раплейя, член ACLU, убедил его сознаться в провинности, добавив: «Не волнуйся, мы тебя в обиду не дадим». На помощь совсем растерявшемуся учителю была выделена целая бригада адвокатов-добровольцев во главе с Лоренсом Дэрроу. Не один час был потрачен Дэрроу на то, чтобы свидетельские показания учеников Скоупса совпадали слово в слово — под благовидным предлогом не дать в обиду любимого учителя юрист обучал целый класс как лгать под присягой. Самое удивительное выяснилось позже: в тот злополучный день, 24 апреля, Скоупса вообще не было в школе — достаточно было лишь заглянуть в журнал, чтобы убедиться в этом, — и защите это наверняка было известно. Но ни один из адвокатов не упомянул этот простейший факт, вполне достаточный для того, чтобы оправдать обвиняемого. Защита не ставила перед собой цель доказать невиновность учителя. Ее задачей было добиться публичного признания несостоятельности антиэволюционного закона, и его отмены. Все шло как нельзя более удачно, пока не выяснилась одна деталь — выполнять роль обвинителя вызвался выдающийся юрист, трижды выдвигавшийся в кандидаты на пост президента США, занимавший в период правления Вудро Вильсона пост Государственного секретаря, автор аналогичного закона в штате Флорида Уильям Дженнингс Брайан.
Первым, что в ходе процесса попыталась сделать защита, было нападение. Государственному обвинителю был устроен перекрестный допрос, неоднократно переключавшийся на личность самого Брайана и откровенно ставивший целью продемонстрировать его безграмотность как в биологии, так и в Священном Писании. Тем не менее, Брайан выдержал этот натиск и присяжные признали его достаточно осведомленным, чтобы продолжать вести дело. Следующим номером программы последовал парад-алле свидетелей защиты — прогрессивных ученых, рассказывавших суду о Пилтдаунском человеке; о жаберных щелях у человеческого эмбриона; о наличии в человеческом организме 180 (!) бесполезных органов, унаследованных от эволюционных предков1 [1Все органы, назначение которых во времена Дарвина было неизвестно, были объявлены рудиментарными. В поддержку этого утверждения указывалось, что если удалить какой-либо из этих органов, человек может продолжать жить. Однако последующие исследования выяснили, что, с одной стороны, в человеческом организме нет ни одного органа, не выполняющего какой-либо специфической функции, с другой стороны, как раз у обезьян, считающихся родственниками человека, многие из этих органов, например — аппендикс, отсутствуют. Что же касается вопроса об ампутации органов, на основании этого аргумента бесполезными органами можно было бы также объявить руки, ноги, уши, нос и многое другое.], об эволюции лошади2 [2Предполагавшийся пра-предок лошади эогипус на самом деле оказался ископаемой разновидностью барсука] и т.п. При этом ни адвокаты, ни свидетели защиты не стеснялись в выражениях, вовсе не опасаясь быть оштрафованными за оскорбление оппонентов или неуважение к суду — «фирма» все оплачивала. Но главным козырем защиты был именно вышеупомянутый портрет четы мистера и миссис Гесперопитек: «Смотри, Брайан, — взывал Дэрроу, — даже в твоем родном штате Небраска находят ископаемые промежуточные звенья, свидетельствующие об истинности эволюции!»
Видя, что дело идет далеко не о нарушившем закон учителе, Брайан, обложившись справочниками и научными статьями, стал готовить свою заключительную речь о теории эволюции. Выведав об этом через подставных лиц, защита не на шутку перепугалась: Брайан никогда не писал пустых речей. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы речь прозвучала и попала в печать. В самый кульминационный момент процесса Дэрроу вдруг неожиданно принес от имени защиты извинения за проявленное неуважение к суду и признал обвинения в адрес своего подзащитного обоснованными. Не посвященные в суть дела присяжные и зрители ничего не могли понять. Цель же была достигнута — речь Брайана так и не прозвучала, и опубликованные по всему миру материалы суда включали лишь показания свидетелей защиты в пользу эволюции человека, что создавало впечатление полного отсутствия контраргументов.
Скоупс был признан виновным в нарушении Закона об образовании и приговорен к минимальному наказанию, допускаемому законодательством — штрафу в размере 100 долларов. Защитники Скоупса подали апелляцию на пересмотр дела. Верховный суд штата признал решение суда справедливым, однако счел возможным снизить размер штрафа до 50 долларов, оказав тем самым противникам закона медвежью услугу: формально это означало пересмотр приговора, что исключало возможность дальнейшей передачи дела на рассмотрение в вышестоящих инстанциях. ACLU оплатил штраф, а также предъявленный Скоупсу счет в $327.77 на покрытие судебных издережек, включавших «неспортивное поведение» защиты. Общее же количество средств, вложенных Союзом в мероприятие, составил, по оценке Science, десять тысяч долларов.
Много позже Джон Скоупс, обратившийся к тому времени ко Христу (возможно, процесс тоже сыграл в этом свою роль) признался, что больше всего на суде он боялся, что его начнут опрашивать не как обвиняемого, а в качестве свидетеля, и, в соответствии с требованиями процедуры, приведут к присяге. В этом случае он был бы вынужден сознаться, что никогда никого не учил теории эволюции. Но тогда все сошло с рук. Брайану процесс обошелся дороже — формально выигравший дело, но подвергшийся во время процесса шквалу издевок и оскорблений, бывший Госсекретарь скончался, не покидая Дайтона, через несколько дней после завершения процесса.
Следующий демарш, предпринятый потомками гесперопитека, носил уже чисто пропагандистский характер. В Голливуде был снят полнометражный художественный фильм о деле Скоупса Ветер в наследство, изображавший процесс как триумф победы свободомыслия над тупым бюрократическим консерватизмом фундаменталистов. Посмотрев фильм, трудно было даже усомниться в победе Скоупса и его команды. Тем не менее, антиэволюционные законы в южных штатах были отменены лишь в конце шестидесятых годов, да и то — надолго ли? В наше время подобные законы принимаются там вновь, но теперь преподаватель, убеждающий учеников, что эволюция — единственное удовлетворительное объяснение факту их нынешней встречи в классной комнате, запросто может лишиться занимаемой должности и даже лицензии в связи с профессиональной некомпетентностью.
А как же наш животный предок? Что-то о нем больше не слыхать!
Благодаря широкой рекламе, сделанной гесперопитеку, удалось достигнуть главной конечной цели любого научного исследования, а именно — получить деньги на продолжение исследований. В 1927 году исследования действительно были продолжены, и вскоре был найден полный скелет обладателя заветного зуба. К всеобщему изумлению гесперопитек оказался... дикой свиньей. Поначалу этот вид за древностию лет посчитали вымершим, но более тщательное изучение выяснило, что чуть было не ставшая предком человека свинья Catagonus ameghino по сей день мирно проживает в Парагвае.
Восток — дело тонкое
— Это самое важное свидетельство из всех, рассмотренных ранее. Вот теперь пусть присяжные...
— Если кто-нибудь сможет это объяснить, я даю ему серебряную монету. В этом нет и крупицы смысла.
— В этом нет смысла? Тем лучше: таким образом мы избавлены от необходимости искать его здесь.
Говорят, что в Китае совсем еще недавно любимого предка можно было приобрести в аптеке. Причем по весьма сходной цене и самого отменного качества — не хуже какого-нибудь гесперопитека. И даже без рецепта. Так, профессор Шлоссер, исследуя в своей лаборатории в Германии привезенные из Китая окаменелые «кости дракона» (весьма популярный компонент восточных снадобий), купленные в одной из пекинских аптек, нашел среди них зуб, который по его мнению вполне мог в свое время украшать отеческую улыбку нашего дикого пращура. Шлоссер не скрывал своего мнения на этот счет, и слухи о том, что человек вполне мог произойти от обезьяны не где-нибудь, а именно в Китае, распространились довольно широко. Хотя зуб был явно человеческим, а выяснить как и откуда он попал в аптеку, было невозможно. К тому же весьма скоро этот зуб исчез совершенно таинственным образом. Впрочем, это было лишь самое первое таинственное исчезновение, связанное с китайской историей обезьяночеловека.
Во время I Мировой войны в Китай снаряжается шведская палеонтологическая экспедиция, которая начала регулярные раскопки пещер Чжоукоутянь (что, собственно, и означает «кости дракона») в 40 километрах к юго-западу от Пекина. Не найдя ничего сенсационного, в 1922 году экспедиция вернулась в Европу, где ученые занялись кабинетной обработкой находок — идентификацией, описанием, систематизацией. Среди окаменелостей обнаружились еще два человеческих зуба, которые соответственно были снабжены биркой: Homo sp. (человек разумный), и отправлены пылиться в хранилище. Однако четыре года спустя про эту находку напомнил в своем докладе на международной научной конференции в Пекине канадец Дэвидсон Блэк. В 1914 году он проводил вместе с сэром Графтоном Эллиотом Смитом экспертную оценку вышеупомянутого Пилтдаунского человека в Манчестере, а теперь перебрался на восток для чтения лекций по анатомии в Пекинском медицинском институте — в глубине души он лелеял надежду найти своего собственного обезьяночеловека.
Блэк настаивал на продолжении раскопок Чжоукоутяня, и вскоре, в октябре 1927 года, был обнаружен еще один окаменевший человеческий зуб. Поднаторевший на Пилтдаунских находках, Блэк пристально осмотрел зуб и понял, что в нем есть что-то неизъяснимо обезьянье. Всему миру тут же было объявлено о новом открытии — Sinanthropus pekinesis (китайский человек — синантроп — пекинский). Похоже, не окажись гесперопитек такой свиньей, у него бы появился восточный брат. Теперь же даже люди отказывались признать родство на основании одного лишь зуба. Но Блэк не унывал. Взяв долгосрочный отпуск без содержания, он, как некогда Дюбуа, повез своего древнего родственника, точнее — то, что от него осталось, в кругосветное путешествие. Для удобства и надежности зубу был сделан медный завинчивающийся футляр, прикрепленный золотой цепочкой к часовому браслету.
Рекламное турне возымело на власть имущих большее воздействие, чем на ученых, и Фонд Рокфеллера выделил 20 тысяч долларов на продолжение исследований. Средства по тем временам немалые даже для Америки, не говоря уже о Китае, где рабочие были рады и пяти долларам в месяц. В 1929 году в Пекине под руководством Блэка создается специальная Лаборатория исследования кайнозоя. Должность штатного эксперта по геологии получает соратник Блэка по пилтдаунской кампании, опальный монах Тейяр де Шарден. Результаты не заставили себя долго ждать. В том же сезоне в раскопе была обнаружена крышка черепа — почти точно такая же, как у Яванского лже-питекантропа. Хотя череп был далеко не полным, Блэку даже удалось «определить» объем мозга этого существа — 964.40027 см3 (точности измерения, составившей 0.00001%, могут позавидовать даже специалисты в области космической техники). Правда, по закону все находки принадлежали Китаю, — только что (1925-27 гг.) пережившему национальную революцию, сопротивляющемуся натиску красных партизан и в любой момент готовому вступить в войну с Японией — а потому не могли быть представлены на суд независимых зарубежных экспертов. Тем не менее синантроп, о существовании которого так долго говорил Блэк, официально был обнаружен.
К концу года из Китая поступили еще более ошеломляющие сведения — в Чжоукоутяне найдены десять окаменевших полных человеческих скелетов. Дэйли телеграф от 16 декабря 1929 г. сообщала подробности, указывая на высокую сохранность находки — даже кости лицевого отдела черепа не были разрушены. Хотя в газетах было много разноречивых сведений, в главном разногласий не было: официальный доклад Блэка научной общественности об открытии состоится в Пекине 29 декабря. Однако никакого доклада в указанный день не последовало, равно как и не было опровержения на сообщения о находке. О человеческих скелетах просто больше не вспоминали — никто, нигде и никогда. Окаменевшие кости исчезли так же неожиданно, как и появились, а вместе с ними исчезла и память о них. Их как бы и не существовало вовсе. Похоже, что хотя по недосмотру исследователей нежелательная информация и просочилась в прессу, урок Дюбуа все же пошел им на пользу — предъяви они вместе с черепом синантропа обнаруженные в том же раскопе человеческие скелеты, никто не поверил бы, что это существо могло быть предком живших одновременно с ним людей.
Зато все внимание было переключено на синантропа. По имевшейся крышке черепа и найденным в стороне, неизвестно кому принадлежащим нескольким фрагментам лицевых костей, была выполнена «реконструкция» с почти человеческими чертами, получившая имя Нелли. Особенное впечатление производила солидная толщина короткой шеи — никто даже не задавал вопроса, как эта деталь определена на основании имевшегося исходного материала. В ходе раскопок в том же самом слое среди множества костей всевозможных животных удалось найти еще несколько (до четырнадцати) черепов синантропа, сильно поврежденных. Отмечался небольшой размер мозга этого существа, и мнения ученых сходились в том, что это — довольно примитивный гоминид, вряд ли знавший огонь и умевший изготовлять орудия. Оставался нерешенным лишь один вопрос: почему хотя в исследуемом слое находят кости (десятки тысяч!) всех частей тела различных животных, от синантропа там остались лишь черепа, да и то — разбитые. Загадочность и неясность доходивших из Китая сведений вынудила ведущего специалиста по культурам Каменного века из Французского университета и Института палеоантропологии профессора Брейля предпринять рискованное путешествие в Пекин.
С появлением Брейля вдруг обнаружились две очень интересные детали, ранее не фигурировавшие ни в одной из публикаций, но получившие отражение в докладе Брейля геологическому обществу Китая 3 ноября 1931 года и в отчете о поездке, опубликованном в следующем году в Европе.
Во-первых, оказалось, что на территории раскопок найдено не менее 100 тысяч кремневых и костяных орудий и их осколков. Особенно богата ими была соседняя пещера Коцетанг — Брейль собственными глазами видел там полуметровый слой кварцевых отщепов. В самом массиве Чжоукоутянь месторождений кварца не было, так что весь материал был принесен из долины. Там были и большие валуны, выполнявшие роль наковален, и отщепы со следами обработки, совершенно аналогичной мустьерскому (т.е. довольно позднему и развитому) типу европейской человеческой культуры палеолита — материала было достаточно, чтобы быть уверенным в выводах. Было очевидно, что комплекс пещер являлся древней фабрикой по производству каменных орудий. Причем столь примитивное существо, как синантроп, отнюдь не могло хозяйничать на этой фабрике. Самой удивительной продукцией этой фабрики были искусно изготовленные боло — каменные шары идеально сферической формы. 2-3 таких боло прикрепляются к концу веревки, и при удачном броске эта конструкция полностью спутывает ноги бегущего животного — индейцы Мексики по сей день пользуются таким приспособлением.
Вторым сюрпризом для прибывшего из Европы и знавшего о находках лишь по официальным публикациям профессора оказалось то, что существенную часть отложений в пещере, в которой были найдены черепа синантропа, составляет... семиметровый слой золы! Это был гигантский очаг, горевший не один десяток лет. Здесь обжигали камень, здесь же и готовили пищу. И все обнаруженные там кости животных — результат «обеденных перерывов». И тогда вполне понятно, почему скелеты антропоидов представлены лишь размозженными черепами. Мясо обезьяны слишком жестко для употребления в пищу, в то время как мозг ее во многих культурах считается признанным деликатесом. Поэтому если работники каменоломни (не те ли, чьи скелеты таинственно исчезли в 1929 году?) убивали на охоте обезьяну, им не было нужды тащить домой тушу. Добыче отрубали голову, приносили в пещеру, разбивали череп, мозг извлекали и съедали, остальное же — выбрасывали. Таким образом, синантроп был не предком, а частью рациона современного ему человека. С этим мнением были согласны и другие независимые специалисты, которым удалось посетить место раскопок.
Однако сотрудники Лаборатории исследования кайнозоя не стали ни подтверждать, ни опровергать утверждений Брейля, хотя в их публикациях стали появляться туманные замечания о следах огня (это — о семиметровом слое золы) и некоторых орудиях, «из которых только 150 могут считаться искусственно созданными инструментами». Версия о том, что синантроп — не обитатель Чжоукоутяня, а его добыча, была объявлена не заслуживающей внимания, «поскольку не обнаружено ни останков, ни следов деятельности какого-либо второго гоминида». Ни о боло, ни о высокоразвитой технике обработки камня речи не велось — заказчики платили за поиски синантропа, а не того, кто его ел. Столь откровенное пренебрежение мнением ведущего эксперта по палеолиту вызывало подозрения, тем более что с 1933 года из Китая стали просачиваться слухи, что вскрыта еще одна пещера, в которой были найдены останки заваленных обвалившимся сводом истинных хозяев Чжоукоутяня — людей.
Сведения об этой находке стали робко появляться в публикациях исследователей лишь через пять месяцев (где тот энтузиазм, с которым трубили об обезьяночеловеке?), полный же отчет увидел свет лишь через пять лет. Вновь обнаруженная пещера (получившая название Верхняя) явно выполняла роль жилища работников Чжоукоутяньской каменоломни. В верхнем ее слое были найдены останки примерно шести человек, погибших при обвале (из них три скелета — совершенно полных), а во всех культурных слоях содержались признаки жилья человека, в том числе — украшения из посверленных зубов животных, костяная игла, а также кремневые и костяные орудия того же типа, что изобиловали среди находок, приписываемых синантропу. У сторонних обозревателей не оставалось сомнений — Чжоукоутянь был человеческим поселением мустьерского типа, и употреблявшийся людьми в пищу тип обезьян, скоропалительно названный синантропом, никак не может быть предком человека.
Тем не менее исходящие из Китая публикации де Шардена и Пея (руководителя иссле